Народная дипломатия Каддафи

 

Одним из ярких проявлений “антисистемности” режима Муаммара Каддафи, сохранявшейся до самого конца Джамахирии, являлось презрение к устоявшемуся “буржуазному” дипломатическому этикету. В поздние времена это выражалось скорее в подчеркивании “братом-лидером” своего бедуинского происхождения: на всех международных встречах он неизменно появлялся в традиционном племенном костюме, а в заграничных поездках его часто сопровождал бедуинский шатер, в котором он проводил торжественные встречи и мероприятия с местными представителями. Эту легендарную палатку все мы имели счастье лицезреть в 2008 прямо в центре Москвы, - в кремлевском Тайницком парке, - где Каддафи угощался чаем в странной компании с Путиным и французской певицей Мирей Матье.

Но эта уже была лайтовая, чисто номинальная форма отрицания дипломатической практики, вызывавшая скорее презрительную ухмылку у современников (вот, мол, папуас какой). А в 70-е Социалистическая Джамахирия на международном поприще ураганила не хуже, чем ранние большевики, пытавшиеся в первые годы своей власти раздуть пожар мировой гражданской войны через свои дипломатические учреждения.

В первую очередь, провозглашение основ Социалистической Джамахирии как невиданного доселе проекта прямого народовластия в 1977 году сопровождалась декларацией “захвата” собственных зарубежных посольств этими самыми “революционными массами”. Конкретно это выражалось в том, что помимо дипломатического корпуса в каждом таком представительстве учреждались ячейки Движения Революционных Комитетов, призванные блюсти верность дипкорпуса целям и задачам “государства народных масс”. Именно представители комитетов, а не перепуганные профессиональные дипломаты, теперь имели преимущество в определении курса и деятельности каждого представительства.

Одно за другим все доселе существовавшие посольства Ливии были объявлены “народными бюро”: тем самым Ливия провозгласила новые принципы дипломатии, противопоставляя “отношения между народами” соглашениям между политическими элитами, на которых зиждилась “старая дипломатия”. Таким образом, в области международных отношений реализовалось “прямое народовластие”; такова была официальная интерпретация этих мероприятий.

Новая ливийская дипломатическая практика, исходившая из намеченных самим Каддафи оригинальных ориентиров, официально отказалась почти от всех принятых в международной практике “унизительных для человека” дипломатических норм типа заграничных паспортов, запросов агремана (согласия принимающего государства на назначение того или иного лица в качестве диппредставителя), вручения верительных грамот, из-за чего отношения Ливии почти со всеми странами резко ухудшились.

Вместе с тем, используя международный статус неприкосновенности и экстерриториальности, эти революционные ливийские дипломаты, начиная с февраля 1980 года еще и выполняли поставленные “братом-лидером” задачи “ликвидации бродячих собак революции”; т.е. совершали убийства и похищения представителей беглой ливийской оппозиции. Причем, вся эта работа велась не особенно даже скрытно, что в корне противоречило международному дипломатическому этикету, из-за чего неоднократно у ливийцев возникали проблемы, а в 1984 году, когда из окна ливийского посольства в Лондоне был открыт огонь из автомата по толпе демонстрантов-оппозиционеров (в результате чего погибла женщина-полицейский), дипотношения между Ливией и Великобританией и вовсе были разорваны.

Ну и конечно же ливийская дипломатия в 70-х/80-х прочно ассоциировалась с поддержкой национально-освободительных и антиимпериалистических движений как левого, так и не очень левого толка. В этом плане ливийцы видимо делали ставку на то, что именно материальная и финансовая поддержка всевозможных радикальных групп и организаций будет способствовать принятию и распространению этими самыми движениями “третьей всемирной теории” Каддафи, объявленной “универсальной”. 

Таким образом, в отличие например от строгих кубинцев, китайцев или русских, предоставлявших деньги, оружие и военное обучение только на условиях принятия соответственно кубинской/китайской/советской идеологической линии, фактического подчинения и соблюдения собственных геополитических интересов, ливийцы были куда либеральней, не требуя взамен помощи обязательной преданности или даже идейного согласия с теорией Каддафи. Поэтому список организаций, которым Ливия через свои диппредставительства оказывала различную поддержку, весьма широк: начиная от в целом левых “Умконто ве Сизве” (вооруженного крыла Африканского Национального Конгресса), никарагуанского Сандинистского Фронта Национального Освобождения, сахарского ПОЛИСАРИО и Ирландской Республиканской Армии, заканчивая вообще никакого отношения к левым не имеющим индонезийским Свободным Ачехом, либерийским Национально-патриотическим Фронтом или филиппинским Фронтом освобождения Моро. Доходило даже до публичных деклараций о том, что любой гражданин любого государства может при желании через любое ливийское “народное бюро” получить возможность принять личное участие в борьбе с “сионизмом” в составе структур ООП, с которыми ливийская дипломатия так же контактировала очень тесно (поддержка “палестинского дела” тогда была одним из главных коньков Джамахирии).

Надо ли говорить, что либерализм ливийцев, не желавших никому навязывать свою “универсальную теорию прямого народовластия”, почти никакого результата (с точки зрения распространения этой теории) не дал: лишь несколько левых революционно-демократических организаций Латинской Америки (эквадорский Alfaro vive carajo, колумбийское Movimiento 19 de Abril и, частично, перуанское Movimiento Revolucionario Tupac Amaru) отдали дань уважения ливийской поддержке, сформулировав сумбурные программы “народной демократии”, несколько напоминавшие “джамахирийский” эталон.

Единственным реальным результатом такой интересной практики “международной солидарности с угнетенными” для Ливии стали тяжелые санкции, нарастающая изоляция и укрепившийся надолго имидж “спонсоров международного терроризма”.

Однако, ничто не бывает вечным и Ливия, столкнувшись с очевидным крушением своего передового проекта, масштабными экономическими невзгодами, а так же перессорившись почти со всеми своими соседями, к концу 80-х начала перестраиваться на рельсы скучной “реальной политики”. Критика Каддафи в марте 1988 года неэффективной системы революционных комитетов, на которые была свалена вина за все экономические проблемы страны, стала триггером и для трансформации дикой ливийской дипломатической службы. Работа которой была постепенно очищена от влияния радикальных элементов и, - с учреждением в Триполи Дипломатической Академии, - поставлена на более профессиональные основы, сходные с принятыми во всем остальном мире нормами.

Короче, как и многие другие радикалы 20 века, мечтавшие прогнуть под себя изменчивый мир, ливийцы после короткого “штурма небес”, в конечном итоге сами прогнулись под него, вынужденно приняв правила и нормы, по которым этот мир существует.