Браудеризм и правый курс коммунизма

К середине 30-х годов международное коммунистическое движение находилось в чрезвычайно сложном положении. Еще в 1928 году в условиях разворачивающейся великой депрессии резолюция VI конгресса Коминтерна указала на начало “третьего периода” развития мирового капитализма: периода новой революционной волны, спровоцированной массовым обнищанием, обострением классовых противоречий и усилением освободительных национальных движений как в колониальных странах Африки, Азии и Латинской Америки, так и в “новых империалистических странах” Центральной Европы (Югославии, Румынии, Польше, Чехословакии, Болгарии, Греции).

В этой связи конгрессом была утверждена новая тактика “класс против класса”, выражавшаяся в радикализации коммунистического движения на всех направлениях и отказе от всякого рода политического приспособленчества. Причем основным противником на этом этапе были обозначены социалисты (социал-демократы), которые, якобы, не только удерживают кипящие массы от революции реформистскими обещаниями, но и своей политикой организационного и идеологического разоружения рабочего класса фактически готовят почву для установления фашистских диктатур. Широко вводится знаменитый тезис о социал-демократии как “социал-фашизме”.

К 1934 году стало очевидным, что радикальный курс себя не оправдал: несмотря на тяжелый мировой кризис, революционные коммунисты не смогли завоевать массы своими громкими лозунгами о классовой революции, а кое-где (например, в ходе антимонархической революции в Испании 1931 года), призывы к немедленной пролетарской революции и установлению советской власти вовсе привели к падению престижа местных коммунистов (постфактум ответственность за это была возложена на “пробравшихся в руководство” КПИ “троцкистов” во главе с генсеком Хосе Бульехосом). 

Но самым печальным было то, что сориентированные московскими директивами немецкие коммунисты под руководством ультралевого Эрнста Тельмана (а КПГ была сильнейшей компартией Западной Европы в тот момент) не сумели предотвратить приход к власти Адольфа Гитлера, в результате чего Советский Союз приобрел в лице нацистской Германии опаснейшего геополитического врага.

Необходимо было делать какие-то выводы и эти выводы были сделаны. Толчком к переосмыслению радикальной тактики “класс против класса” стали события во Франции в феврале 1934 года, когда, вопреки курсу Коминтерна и московским директивам, местные коммунисты под руководством достаточно “правого” Мориса Тореза создали ситуативный блок с социалистами, сорвав попытку фашистского путча 6 февраля. В дальнейшем это сотрудничество коммунистов с социал-демократами и радикалами перерастет в учреждение Народного фронта, широкой левой коалиции, претендующей на завоевание политической власти парламентским путем.

Главным мотором переосмысления тактики международного коммунистического движения стал видный болгарский коммунист Георгий Димитров, член Политкомиссии Исполкома Коминтерна, избранный в 1935 его председателем. Димитров, в пору юности отличавшийся воинственным настроем и руководивший боевой работой Болгарской Компартии, к середине 30-х унял свой прежний радикализм, заработав даже в среде самих болгарских коммунистов репутацию “правого ликвидатора”. И не удивительно, что он весьма позитивно оценивал французский опыт взаимодействия коммунистов и некоммунистических сил, сумев убедить Сталина (за которым было последнее слово) в перспективе подобного подхода в условиях противодействия наступающему фашизму. Сделать это, видимо, было не очень трудно, поскольку к 1934-35 гг. крах непримиримой тактики “класс против класса” стал вполне очевиден.

Георгий Димитров

Итак, Димитров в своём докладе VII Конгрессу Коминтерна в 1935 году, касаясь новой тактики народного фронта (куда, помимо коммунистов и социалистов, могли входить представители «антифашистских кругов буржуазии»), подчеркнул что, даже если такой фронт учредит коалиционное правительство, оно не может считаться революционным, оно не может покончить с эксплуатацией и даже не может окончательно предотвратить опасность фашистской контрреволюции. Но оно, такое правительство, вполне может стать первым этапом на пути завоевания власти коммунистами, создавая для этого все необходимые условия.

Понимая, какую опасность таит в себе эта вынужденная тактика, Димитров дежурно повелел хранить бдительность против правого уклона среди коммунистов, способных, - по рецептам старика Каутского, - представить себе правительство народного фронта как некую “переходную форму” от диктатуры буржуазии к диктатуре пролетариата, как возможность сугубо конституционными методами перейти от буржуазной к социалистической республике.

Однако уже через год, в сентябре 1936 года, касаясь положения в Испании, где к власти пришла отвечавшая московским надеждам левая коалиция Народного фронта, Димитров заговорил совсем другое; он напрямую указал, что Испанская республика является как раз таким “промежуточным государством”:

«…Эта республика на данном переходном этапе международных отношений при существовании Советского государства, советской демократии, с одной стороны, и государств буржуазной демократии, как в Англии и Америке, и при существовании фашистской диктатуры будет особым государством с подлинной народной демократией. Это еще не будет советское государство, но государство антифашистское, левое, с участием подлинно левой части буржуазии.

Мы не должны быть жертвой старых, существовавших 20—30 лет тому назад установок социал-демократии о том, что невозможно существование такой демократической республики: не «или — или» мы должны сказать, а «и —и». Вот что нужно понять. Советское государство, советская демократия, как образец, и, на данном переходном этапе, такое демократическое государство, где народный фронт имеет решающее влияние и существует еще буржуазная система».

Вслед за этим, в октябре 1936 года итальянский коммунист Пальмиро Тольятти, курировавший работу Коминтерна на Пиренеях, касаясь испанского вопроса в статье «Особенности испанской революции», вводит понятие “новая демократия” (именно он, а не Мао Цзедун является автором данного термина), чтобы описать избранное правительство Народного фронта:

«Демократическая республика, которая создаётся в Испании – это демократическая республика нового типа … новая демократия».

Таким образом, влиятельнейшие члены Коминтерна, в условиях довольно сложной и тяжёлой обстановки наступления фашизма, оживляют старые социал-демократические идеи о возможности прихода к власти пролетариата без революции, без насильственного переворота, через создание коалиций с наиболее “передовыми” секторами буржуазии в рамках некоего переходного государства, “новой демократии”, черты которой Коминтерн прагматично определял очень условно и расплывчато, открыв дорогу для свободы тактического маневра.  

Однако, надежды Москвы на новый хитрый метод оправдались лишь частично: если в Азии, где нарастало сопротивление японской агрессии, курс на антифашистский союз коммунистов с широкими общественными секторами хоть как-то, но воплощался в жизнь, то в Западной Европе тактика “народных фронтов” провалилась буквально везде. Французский Народный Фронт, погрузившись в пучину внутренних кризисов, к середине 1938 года фактически распался, испанский Народный Фронт разложился и прекратил своё формальное существование после поражения Республики в 1939, в Греции, Польше, Скандинавии, Чехословакии, Великобритании аналогичная тактика раз за разом проваливалась во многом из-за недоверия, которое испытывали к коммунистам некоммунистические политические силы. 

Посему, с нападением в сентябре 1939 года нацистской Германии на Польшу, Коминтерн оперативно отказывается от этого провалившегося подхода, вернувшись частично к ультра-революционным позициям с объявлением начавшейся в Европе войны “межимпериалистическим противостоянием”, ответом на которое должна стать пролетарская революция. Но на этот раз революционный угар продолжался недолго: после нападения Германии на СССР 22 июня 1941 года Коминтерн в очередной раз радикально меняет тактику, призвав все свои партии к единению вокруг оси Москва-Лондон-Вашингтон во имя победы над нацизмом.

Новая “смена вех”, дополнившаяся в мае 1943 года роспуском Коминтерна, открыла новый период в развитии международного коммунистического движения.

Началось все с США. Почему? Дело в том, что еще в ноябре 1940 года КП США формально вышла из Коминтерна. Для СССР, стоящего перед угрозой нападения фашистской Германии, ухудшение дипломатических отношений с Соединенными Штатами по обвинению во “вмешательстве” в их внутренние дела через структуры местной Компартии было бы стратегическим провалом, тогда как и сама КП США в условиях истерики насчёт связей американских коммунистов с Москвой тоже испытывала значительные трудности в развитии работы. Поэтому было принято хитрое решение о формальном разрыве связей крупнейшей в Западном полушарии партии коммунистов с московским центром.

Однако, обретение независимости и “освобождение инициативы” американскими коммунистами почти мгновенно привело к укреплению в руководстве и до этого весьма правых настроений. Интерпретируя тактику единого антифашистского фронта как тактику полной поддержки антифашистского правительства Рузвельта, руководство КП США во главе с Эрлом Браудером двинулось по пути насаждения и распространения в партийных рядах социал-демократических взглядов насчёт необходимости длительного сотрудничества с “прогрессивной” и “демократической” буржуазией во имя счастья и процветания рабочего класса.

Эрл Браудер

Вслед за Тегеранской конференцией 1943 года, на которой были подписаны союзнические соглашения между Сталиным, Черчиллем и Рузвельтом, руководство КП США заявило о начале новой эпохи взаимного сотрудничества между капитализмом и коммунизмом в деле обеспечения прочного мира между народами. Опираясь на димитровские тезисы о необходимости совместной борьбы ради демократии бок о бок с “прогрессивными” слоями буржуазии (к которым сам Браудер относил даже некоторые элементы финансового американского капитала), руководство КП США решило пересмотреть своё отношение к классовой борьбе в свете соглашений, достигнутых в Иране.

Провозгласив необходимость укрепления национального единства, сделав ставку на мирную эволюцию капитализма в социализм через инструменты “традиционной американской демократии”, Браудер весной 1944 года, в качестве жеста доброй воли по отношению к буржуазии, ссылаясь на “положительный опыт Коминтерна” (который, напоминаю, был распущен в 1943 году), предложил американским коммунистам тоже распустить свою партию, создав вместо неё общенародное объединение – “Коммунистическую политическую ассоциацию”, - чьей задачей являлось исключительно просвещение широких масс добрыми идеями о коммунизме. 

Удивительно, но, несмотря на сделанные Москвой в преддверии роспуска Коминтерна убедительные заявления насчёт “теоретической зрелости” партийных рядов международного движения, на съезде КП США 20-22 мая 1944 года вопиющая резолюция о самороспуске была одобрена большинством голосов.

Как отреагировало на эту дерзкую ликвидацию крупнейшей коммунистической партии Западного полушария международное коммунистическое движение? Достаточно вяло. Лишь спустя почти год, в апреле 1945 в журнале французских коммунистов “Les Cahiers du communisme” появляется статья “О роспуске Коммунистической Партии США” за подписью Жака Дюкло (высказываются мнения, что подлинным автором был Андрей Жданов), в котором курс Браудера квалифицировался как “пресловутая ревизия марксизма”.

Уже в июле 1945 американская партия была восстановлена, однако практически всё её новое руководство состояло из людей, являвшихся твёрдыми последователями Браудера, который, кстати говоря, сохранил членство в партии вплоть до февраля 1946 года. Более того, на конференции, посвящённой восстановлению КП США новый генеральный секретарь, сталинец Уильям Фостер произнёс речь, в которой фактически подтвердил верность принципам “браудеризма”, заявив, что партия будет беспощадно бороться с ультралевыми авантюристами:

«Наконец, ложная концепция, которую я хочу затронуть, - это мысль, распространяемая левосектантскими голосами в нашей партии, о том, что нынешняя программа носит лишь временный характер, что мы … должны характеризовать войну с Японией как межимпериалистическую, характеризовать тегеранские соглашения [о послевоенном сотрудничестве между СССР, США и Великобританией во имя гармоничного развития] как недостижимые, что мы должны откинуть лозунг национального единства, призвав к рабоче-крестьянской власти, что мы должны отказаться от нашего военного обязательства не проводить забастовки, выдвинуть вопрос о социализме как первостепенную проблему и в целом принять политику класса-против-класса…Эти товарищи выдают желаемое за действительное. Насколько я знаю, наша партия не собирается принимать какой-либо подобный левацкий курс».

Таким образом, под руководством Фостера, КП США вступила в период, названный Фергусом МакКином (одним из наиболее известных “ультралевых сектантов” Северной Америки) “браудеризмом без Браудера”.

В январе 1949 года после начала юридического преследования членов партии в соответствии со знаменитым «Актом Смита», партийные лидеры (в том числе и сам Фостер), - опасаясь полного запрета деятельности, - официально и публично заявили о приверженности мирному, парламентскому пути к завоеванию социализма. Впоследствии, в 1954 году, это положение было официально закреплено и в партийной программе. Соответственно, стремясь избежать юридического преследования, при молчаливом одобрении Москвы, КП США уже в 1949 году открыла двери для развития, распространения и укрепления умеренных социал-демократических взглядов в собственных рядах. Просто потому, что абсолютно вся партийная пропаганда строилась в соответствии с клятвами партийных вождей перед американским судом, в которых отрицалось намерение насильственного свержения правительства.

Учитывая, что речь идёт о крупнейшей компартии Западного полушария, имевшей колоссальное идеологическое влияние в регионе за счёт структур бывшего Карибского бюро Коминтерна, не приходится удивляться, что в течение 1944-50 гг. практически все коммунистические партии обоих американских континентов оказались заражены, - в той или иной степени, - вирусом “браудеризма”.

Наиболее тяжёлые последствия североамериканского примера наблюдались в наиболее близком к США Карибском регионе, где в указанный период самораспустились, преобразовавшись в “общенародные” партии парламентского типа коммунистические партии Кубы, Колумбии, Панамы, Никарагуа, Доминиканской Республики и Коста-Рики. Чуть менее выраженный крен вправо (вроде роспуска фабрично-заводских ячеек и перехода к территориальной структуре партийного строительства, характерной для сугубо парламентских партий) наблюдался в коммунистических партиях Эквадора, Мексики, Чили, Венесуэлы, Аргентины.

И конечно же везде и повсюду, в соответствии с “браудеристско-димитровским” ориентиром на союз с “прогрессивной” буржуазией в борьбе за прочный мир, имело место не только полное подчинение коммунистических партий буржуазному лагерю, но даже совсем безобразные примеры поддержки коммунистами откровенных реакционеров, объявленных представителями “прогрессивной антифашистской буржуазии”. И если в Чили, Колумбии или Венесуэле эта поддержка носила исключительно электоральный и словесный характер, то в Коста-Рике дело закончилось тем, что в 1948 году местные коммунисты приняли участие в гражданской войне на стороне авторитарного и достаточно правого правительства Пикадо-Кальдерона (друга небезызвестного никарагуанского диктатора Сомосы) против “Армии национального освобождения” социал-демократа Хосе Фигереса, в результате чего влияние и престиж компартии в этой маленькой стране были подорваны надолго.

Не менее серьёзное влияние оказал “браудеризм” и на англоязычную Великобританию, где верхушка местной коммунистической партии во главе с Гарри Поллитом с одобрением приняла творческое развитие Браудером димитровских положений. К ужасу партийных низов, уже в марте 1945 года Исполнительный Комитет КПВ призвал к продолжению политики классового сотрудничества с “прогрессивными” слоями буржуазии (в том числе – в виде запрета на проведение забастовок) и в послевоенное время, уже в рамках единого фронта “борьбы за мир и производство”. Вслед за этим, в мае была проведена реорганизация партийной структуры, заключавшаяся в ликвидации фабрично-заводских комитетов и замены их территориальными комитетами в соответствии с традиционной социал-демократической моделью. 

Гарри Поллит

Вкупе с полной и безоговорочной поддержкой со стороны КП Великобритании всех инициатив лейбористского правительства, этот поворот вызвал бешеное сопротивление низов на состоявшемся в ноябре 1945 партийном конгрессе, открыто заявивших об оппортунизме руководства. Однако, ни одна из резолюций, подготовленных “ультралевыми сектантами” не была утверждена конгрессом. И хотя после публичного разоблачения Эрла Браудера руководство КП Великобритании вынуждено было несколько скорректировать свою линию, однако полного исправления её не произошло. И уже в 1951 году новый курс КП Великобритании был зафиксирован документально: за счёт публикации одобренной Сталиным программы «Британский путь к социализму», провозглашавшей сугубо мирный способ установления диктатуры пролетариата через преобразование парламента в орган волеизъявления народа.

В соседней с Соединёнными Штатами Канаде под влиянием тех же “браудеристско-димитровских” положений, возникла собственная оригинальная версия “ревизионизма”, официально принятая на партийном конгрессе в августе 1943 года. Мало того, что, отбросив прочь тезисы об авангардной роли революционной партии рабочего класса, Канадская Коммунистическая Партия перестроилась в “общенародную” Прогрессивную Лейбористскую Партию. Мало того, что, вместо подготовки пролетариата к свержению буржуазии, был взят курс на достижение конституционными методами парламентаризма “рабоче-крестьянского правительства”, которое впоследствии постепенно трансформирует общественную систему в сторону социализма. 

В своей решительной политике сотрудничества с прогрессивной буржуазией, ПЛП дошла до призывов к единству с Либеральной партией, - партией крупного капитала, долгое время проводившей открытую войну против рабочего движения, - во имя недопущения до власти якобы куда более реакционной Консервативной партии. В качестве традиционной меры преобразования ПЛП в парламентскую всенародную партию социал-демократического типа, вскоре после конгресса были ликвидированы фабрично-заводские комитеты.

Точно такой же процесс “ликвидации”, - но уже без прямого влияния американского примера, - в 1944 году начался и в Коммунистической Партии Италии, где главным “ликвидатором” выступил никто иной, как многоопытный бывший член Исполнительного Комитета Коминтерна Пальмиро Тольятти.

Пальмиро Тольятти

Тотчас же по возвращении на родину в марте 1944 года Тольятти выдвинул идею создания коалиционного правительства национального единства с участием всех “прогрессивных антифашистских сил”, тем самым поставив точку в досужих разговорах о возможности коммунистической революции, планируемой к осуществлению руками партизанских коммунистических бригад. В отличие от Браудера Тольятти был тесно и непосредственно связан с Москвой, поэтому все его неожиданные миролюбивые предложения, - вызывавшие немалое удивление в рядах самих итальянских коммунистов, - были заранее визированы Кремлем, которому в тот момент меньше всего нужно было революционное обострение в Средиземноморском регионе.

Стремясь успокоить буржуазные слои и продемонстрировать умеренность, в обращении к неаполитанским коммунистам в апреле 1944, Тольятти указывает на необходимость установления “прогрессивной демократии”, очередной вариации социал-демократического “народного государства”, лишённого всякой диктатуры:

«Мы вообще не будем предлагать массам режим, основанный на существовании и господстве одной партии; в прогрессивной демократической Италии должны быть и будут разные партии, соответствующие разным идейным течениям и интересам, существующим в итальянском обществе».

Дополнительным инструментом идеологического перевооружения рабочего класса становится новаторская концепция “новой массовой партии”, пришедшая, по мнению Тольятти, на замену видимо устаревшей ленинской “партии нового типа”:

«Рабочий класс, отказавшись от оппозиционной позиции и критики, которую он занимал в прошлом, сегодня намеревается взять на себя, наряду с другими последовательно демократическими силами, ведущую роль в борьбе за освобождение страны и построение демократического режима. Новая партия – это партия, способная претворить в жизнь эту новую позицию рабочего класса (…) это итальянская национальная партия (…), охватывающая все прогрессивные традиции нации» (Речь перед Римской коммунистической федерацией 24 сентября 1944)

Другими словами, вместо классической ленинской революционной партии рабочего класса, Тольятти предложил итальянским коммунистам массовую партию в социал-демократическом стиле, “общенародную” партию сторонников демократии, действующую сугубо в конституционных рамках, в рамках согласия и взаимопонимания с другими “последовательно демократическими” силами в виде Христианско-Демократической и Социал-демократической партий, планомерно саботирующих все предложенные коммунистами реформы в течение последующих четырёх лет, а затем вовсе изгнавших коммунистов из правительства.

Несмотря на полный провал всех реформистских замыслов Тольятти, несмотря на перманентные поражения КПИ на парламентском фронте, несмотря на прямые требования Жданова отказаться от “парламентского кретинизма”, никакого принципиального пересмотра взглядов на мирное достижение социализма через “прогрессивную демократию” итальянская компартия не произвела, продолжая упорно и настойчиво гнуть свою линию. Линию, которая после XX съезда КПСС, официально утвердилась под названием “итальянского пути к социализму”; модели, из которой впоследствии вырос т.н. еврокоммунизм.

Ненамного лучше дела обстояли во Французской Коммунистической Партии, вероятно, наиболее мощной и авторитетной из всех партий капиталистических стран на тот момент. Сыграв ключевую роль в борьбе с фашизмом и освобождении страны, ФКП осенью 1944 года тоже принимает стратегию “партии открытых дверей”: полностью распустив по требованию временного правительства все подконтрольные военные структуры, руководство ФКП берёт курс на превращение партии в общенародную парламентскую структуру. Благодаря колоссальному авторитету во французском обществе, завоёванному в эпоху антифашистской борьбы, к концу 1946 года ФКП насчитывает в своих рядах свыше 800 тысяч членов, являясь крупнейшей партией страны.

Вопреки мнению партийного меньшинства, недовольного ликвидацией военного аппарата, ФКП отказалась и от идеи единоличного завоевания политической власти, возведя в абсолют принцип “национального единства, республиканской демократии и возрождения Франции”. В этой связи партия видела свою цель уже (или ещё) не в борьбе за социализм, а в борьбе за демократизацию Четвертой республики, в борьбе за реформы через инструменты демократии, пусть даже и ценой отказа от некоторых принципиальных позиций.

Твёрдо встав на путь мирного преобразования капитализма в социализм через демократизацию республиканских институтов, ФКП утеряла “революционную перспективу”, по уши погрузившись в парламентские фантазии. И когда реальность нанесла удар по этим фантазиям в виде изгнания коммунистов из правительства и вызывающего предательства союзников в лице Французской Социалистической Партии в 1947 году, ФКП просто растерялась. Только благодаря внушениям со стороны советских товарищей, партия на некоторое время пришла в себя, успешно проведя в ноябре 1947 года всеобщую революционную забастовку, по итогам которой премьер-министр Поль Рамадье подал в отставку, испугавшись, что дело идёт ко всеобщему восстанию. Однако развить успех французским коммунистам не удалось; вновь дали о себе знать парламентские иллюзии и курс на “борьбу за прочный мир и демократию” был продолжен.

Твёрдо веря в “демократический характер” режима республики, ФКП не сумела ничего противопоставить атакам этого самого режима как против самой партии, так и против её инициатив в борьбе за мир и атомное разоружение в период 1950-54 гг., продолжая делать акцент на мирное достижение социализма и взаимодействие с прогрессивными (по-прежнему прогрессивными) слоями буржуазии, противопоставляемые “компрадорской буржуазии” (в риторике ФКП – “олигархии”, крошечному меньшинству паразитов и спекулянтов), полностью зависимой от американского империализма.

Как и Итальянская Коммунистическая Партия, ФКП в конечном итоге совершенно безболезненно (несмотря на то, что она считалась наиболее “просталинской” из всех западноевропейских партий) и довольно быстро перешла на рельсы, ведущие к станции еврокоммунизм. Просто потому, что начиная с 1944 года социал-демократический курс на мирное преобразование капитализма и так являлся официальной стратегией партии.

Абсолютно идентичная ситуация сложилась и в малых коммунистических партиях капиталистических стран: в Бельгии, Нидерландах, Дании, Австралии, Швеции, Норвегии, Новой Зеландии, Финляндии начиная с 1943-44 гг. бал безраздельно правили сторонники умеренного и реалистичного курса, стремившиеся трансформировать революционные партии в общенародные структуры, полностью подчинить их деятельность целям легализма и насаждавшие лозунги мирного преобразования капитализма в социализм.

Как на это буйство реагировал Советский Союз? В общем и целом, новая политика коммунистических партий в капиталистических странах вполне отвечала геополитическим целям СССР, стремившегося к разрядке международной обстановки. Однако излишний уклон вправо отдельных партий ближайших стран все-таки обеспокоил советское руководство, поэтому уже в 1946 году ВКП(б) начинает подготовку к “воскрешению” распущенного в 1943 году Коминтерна. 

В сентябре 1947 года в польском городе Шклярска-Порембе состоялось первое международное совещание компартий, на котором было учреждено Информационное бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформ): некий орган для “обмена опытом” и “координации действий”. Однако былого влияния эта структура уже не имела – помимо партий Восточной Европы, почти напрямую подчинявшихся ВКП(б), здесь присутствовали только две партии капиталистического Запада – КП Италии и КП Франции.

И именно на их “правую” социал-демократическую тактику обрушили свои речи на первой конференции Коминформа Андрей Жданов, Милован Джилас, Ана Паукер и Эдуард Кардель, обвинив руководство ИКП и ФКП в “парламентском кретинизме”, “трусости”, переходе с позиций классовой борьбы на позиции непонятного геополитического маневрирования.

Каким был итог этой действительно жёсткой критики? Абсолютно никаким. Ни итальянцы, ни французы ни на йоту не изменили своих принципиальных позиций. Более того: запоздалые московские призывы к борьбе с правым уклоном, в партиях капиталистического Запада воспринимались ровно наоборот – в течение 1947-52 гг. в компартиях Запада под лозунгами ликвидации “вредителей” процветала борьба с “ультралевым сектантством”, в результате чего к середине 50-х годов социал-демократические настроения стали абсолютно господствующими. А стремительно деградировавший почти с самого рождения Коминформ уже не обладал даже толикой той власти, какую имел Коминтерн и не мог (при всем желании) изменить положение. 

И если компартии Восточной Европы, так же склонившиеся резко вправо в послевоенный период, ещё удалось привести в чувство за счёт прямого и довольно агрессивного (через репрессии) навязывания правильной с точки зрения Кремля линии, то в капиталистическом мире, куда всесильный Сталин уже не мог дотянуться, ситуация катилась по заданной ещё димитровским Коминтерном инерции. В результате чего коммунистическое движение развитых капиталистических стран полностью утратило революционную инициативу, превратившись ещё при жизни Сталина в красный аналог традиционной социал-демократии